Глава девятая. «ДОКТОР ФИЛОСОФИИ» АЛЬФРЕД РЕМИНГ.

Близкий вечер уже смягчил резкие краски и звуки дня: настал час золотисто-розовой тишины. Все вокруг нежилось в сладком ожидании покоя, и если бы Гай остановился полюбоваться чудесным видом, то одно, одно только слово сорвалось бы с его уст: мир... Казалось, что в такие минуты не может быть ни борьбы, ни злобы — только возвышенное, полное глубочайшей мудрости спокойствие. Мир, мир...
Взвод рассыпался вдоль дороги. Солдаты, разувшись и расстегнув мундиры, растирали холодной водой измученные ноги и вяло жевали галеты. Пыльный верблюд, опустив голову, стоял посреди дороги. Сиф, капрал и брат Гиацинт снимали с него большой брезентовый сверток. Хриплая брань гулко плыла в воздухе. Гай и Тэллюа подбежали, когда брезент был уже снят и люди утирали руками потные, грязные лица.
На острых камнях в горячей пыли лежал мертвый Лионель. Окровавленные руки были судорожно прижаты к груди, но белое лицо не выражало ни ужаса, ни упрека. Оно было спокойным, каким никогда не бывало при жизни.
С криком, похожим на кошачье мяуканье, Тэллюа бросилась к телу. Горящими глазами впилась она в неподвижное лицо. Резким движением открыла на груди убитого маленькую ранку. Вскочила и рванулась к Сифу:
— Кто?!
— Давай его сюда, капрал!
Здоровенный капрал подтащил на аркане совершенно голого темнокожего человека с закрученными назад руками. Чудовищная грива сине-черных спутанных волос закрывала опущенное лицо. Убийца упирался, но капрал грубо дернул веревку, брат Гиацинт помог сзади прикладом, и преступник упал на колени перед сержантом.
Одним прыжком Тэллюа подскочила к незнакомцу и, схватив за космы, подняла потупленную голову.
—Аллар!— вскрикнул Гай.
Тэллюа сдавила убийце горло и повалила на камни. Разбойник захрипел. Смуглое тело судорожно забилось в сильных руках девушки.
—Пошла прочь! — Сиф попытался оторвать ее от Аллара. Но Тэллюа уже ничего не слышала. В порыве ярости она видела лишь горло, которое сжимали ее пальцы. Сиф и капрал подняли ее, но она вырвалась и, не издав ни звука, снова бросилась к убийце. В маленькой ручке сверкнул кривой нож.
—Вот проклятая... Хуже зверя...
Сиф загреб в кулак ее бесчисленные косички и оттащил девушку в одну сторону, а капрал на веревке уволок Аллара и привязал его к верблюду. Сиф шумно пыхтел, ладонью смахивая с лица пот.
—Ну, ты, сахарский почтальон, сиди смирно и не бойся. Я из тебя еще сделаю человека — только не валяй дурака и слушай меня. Понял?
Гай был ошеломлен смертью Лионеля. И в то же время не мог не думать о словах сержанта. «Сахарский почтальон... Откуда Сиф знает? Неужели же... Нет, я все еще не проник в самую суть этого маленького мирка... Вся глубина человеческой подлости еще не открылась мне, и скоро расположение действующих лиц, как видно, снова изменится. Кто же на этот раз очутится наверху пирамиды?»
Сгорбившись, точно постарев за эти минуты, Тэллюа подошла к трупу, опустилась рядом на камни, покрыла голову и лицо полой разодранной гандуры и застыла в позе скорбного отчаяния.
«Итак, свидания в Париже не будет...». Юная улыбка сквозь золотую пыль под мерный топот кованых сапог... «Свидание у меня на обеде в день вашего приезда — ведь я буду дома раньше вас!»
Гай вздохнул.
«Нет, никогда... Он умер на руках у Сифа... В предсмертном томлении открыл глаза и увидел над собой похабное лицо сержанта... Страстные поиски правды, смутная тоска по хоро¬шему, большому делу — все оборвала пуля разбойника!»
—Разбирайся на ужин! — оглушительно заревел Сиф.
Гай повернулся к сержанту, и ему показалось, что тот смотрел на него в нерешительности, как будто не осмеливаясь начать разговор.
—Мсье сержант, — произнес Гай официальным тоном, — будьте любезны рассказать, при каких обстоятельствах погиб лейтенант д'Антрэг.
Сиф подошел ближе, изобразив на грубом лице улыбку.
Ничего особенного, мсье ван Эгмонд! Обычное дельце. Но нужно понимать толк в мелочах здешней службы... Патруль шел ущельем. По обе стороны — пологие склоны. «Цок!» Он падает и через минуту умирает у меня на руках. Я держу его, а сам не теряю времени, шныряю глазами туда-сюда. Замечаю впереди белый бурнус среди камней. Оглядываюсь к выходу из ущелья — легкое облачко пыли за скалами. «Старый номер, бурнус положен для приманки»,— говорю я себе. Беру пятерку солдат из хвоста колонны и рысью спешу наперерез. Да, старый номер, я его первый раз видел во время охоты на индейцев в Андах, когда служил в колумбийской армии... Поймали мы троих, одного шлепнули на месте, чтобы не возиться на такой жаре, второго я потащил с собой для получения награды, а главаря прихватили с собой по особым со¬ображениям... Он мне сейчас дороже брата!
— Надеетесь с его помощью вскрыть смысл убийства?
— Отчасти. Аллар задумал его довольно хитро: переоделся местным оборванцем и кокнул нашего лейтенанта рядом со становищем. Не поймай мы его — плохо пришлось бы местным жителям! Но теперь вина падает на шайку пришлых наездников, дело ясное.
— Так что же вы не приняли мер против этой банды? И зачем вам один пленник?
— Эх, мсье... Банды уже давно здесь нет! Эти ребята не такие дураки, чтобы поджидать у шатров наши пулеметы! Поднимаясь сюда, мы видели, как они галопом неслись по дну ущелья — спешили укрыться в горах. Только это — бесполезное дело... Самолеты скоро откроют им двери-в рай аллаха! А вот пленного я тащу с собой потому, что он мне заменит выпущенного лейтенантом коммуниста — ведь брошюры-то я припрятал тогда... За поимку коммунистов начальство платит вдвое — они опаснее националистов и потому стоят дороже! Националистов здесь много, но они не организованы, а коммунистов меньше, но у них боевая партия.
— А вы не боитесь, что обман вскроется?
—Эх, мсье, какой же здесь обман? Брошюры настоящие, протокол о суде и казни тоже будет настоящий, а человек здесь ведь не имеет значения — он никому не нужен... Разбойнику это в честь: он попадет в идейные борцы за свободу!
—Какая же сволочь этот Аллар! Сиф проницательно взглянул на Гая.
— То-то и оно. Такие люди, как лейтенант д'Антрэг, здесь неизбежно проигрывают. Они тащат сюда из дому логику и анализ, все то, что в Европе определяет успех. Все главное предусмотрят на сто лет вперед. А здешняя жизнь построена на случайностях... Упущенный пустячок означает дыру в собственной шкуре...
— Как вы правы, боже мой, как правы! — проговорил Гай, вспомнив разговор с Лионелем. И в то же время что-то странное показалось ему в разумных словах Сифа. Но Сиф не дал ему времени додумать...
— Так-то, мсье, но не в лейтенанте дело. Его убийство — лишь звено в цепи определенных фактов. Начало цепи у меня в руках, и я держу его крепко-накрепко. Затевается крупная игра, в центре комбинации — я. Однако без вас, уважаемый мсье, мне не обойтись!
— Без меня?
— Без предварительной беседы с вами.
—Вы хотите обеспечить примерное наказание преступника?
Волосатой лапой Сиф сделал жест, каким отгоняют комара.
—Я хочу пригласить вас к ужину, мсье, и по душам поговорить, а потом, когда вы увидите, что я — парень неплохой, можно будет задать вам один маленький вопросик. Учтите, многое в моей жизни зависит от вашего ответа.
«Поговорить по душам...— думал Гай, рассматривая лоснящееся лицо Сифа. — Этого еще недоставало. А может, и лучше, что состоится задушевная беседа с этим носорогом...»
— Эй, малый! — закричал сержант брату Гиацинту.— Ужин на двоих, да поживей! Тащи чемодан лейтенанта, тряхни костями!
— Нельзя ли поговорить без ужина? Неудобно располагаться рядом с телом убитого.
— Вздор! Не поддавайтесь вредным теориям: кушать полезно всегда. Пусть беспорядок в мире вас не расстраивает. Павшим — вечный покой, а живым — бутылка хорошего вина!
Гай молчал, обдумывая смысл его слов. «Какой же комбинации он хочет дать разворот? Угроза? Очевидно! Да, здесь будет игра покрупнее. Два верблюда загружены пулеметами...
Однако мне уже начинает надоедать эта постоянная забота о целости головы».
Брат Гиацинт постелил на землю салфетку, раскрыл банки с консервами, поставил тарелки. Ужин был готов в три минуты.
Сиф сделал театральный жест и продекламировал:
Поди, поди к столу, мой друг!
В пустом искать ума не стоит:
Как рыба, старый мир потух,
Не нам бальзам ему готовить!
Гай живо поднял голову. Вы помните Гёте? —Я хорошо знаю Гёте, — спокойные глаза Сифа насмешливо смерили собеседника с головы до ног. — Когда я взял Гёте как тему для диссертации.— Сиф перешел с хорошего французского на прекрасный немецкий язык.
И вдруг Гай все понял:
— А «пашоль» и «шифо»?! Куда девался ваш акцент? Ведь вы квакали, как неотесанный прусак?
— Изволили заметить, — криво усмехнулся странный собеседник Гая. — Квакал Сиф. Но на время я выслал его за дверь. Заметьте, мсье, сейчас здесь нет Сифа.
—С кем же я говорю?
Не поднимаясь, через накрытый «стол» толстяк отвесил поклон.
— Доктор философии Альфред Реминг.
Гай едва опомнился.
— Как, так это ваша книга «Легенда XX столетия»?! Герр Реминг усмехнулся.
—Да. Я написал ее в девятнадцатом году, на чердаке, голодный... Думал о самоубийстве и писал. Нашел глупца, который ее напечатал, но никто не купил ни одного экземпляра, и книгу забыли.
—До начала гитлеровского движения?
—Вот именно. В начале тридцатых годов она была принята на вооружение национал-социалистической партией. Заметьте, мсье ван Эгмонд, на вооружение!
Гай откинулся назад и уперся руками в горячий песок.
—Подлая книга! Она отравила сознание миллионам немцев!
—Да! И еще раз да! — рявкнул Реминг.
И услужливая память быстро перелистала перед Гаем страницы этой книги. Герр доктор писал тяжеловесным и заумным языком, как и приличествует немецкому философу тщательно маскируя острый и вполне современный политический смысл своих рассуждений обветшалой терминологией немецкой эстетики и философии прошлого.
В конце книги к какому-то слову была сделана сноска, длинное примечание, напечатанное самым мелким шрифтом. Здесь автор вдруг перестает говорить на туманном языке философии и переходит прямо к делу. Для того чтобы современный немец стал готическим человеком, ему нужна идея.
Германия нуждается в легенде, в Великой Чепухе, которая могла бы охватить массы, организовать толпу в армию и двинуть последнюю в бой. Это в состоянии сделать лишь призыв к Невозможному: чем нелепее и неосуществимее идея, тем легче она завладеет умами простаков, которые составляют девяносто девять процентов любой толпы. Ясности не надо, ясность вредит, каждая религия основана на красивой нелепости.
Пример— христианство. Если ставить близкую и достижимую цель, то идея воспринимается как бытовая желаемость, которая должна быть осуществлена лишь мирным путем, без жертвы. Кто пойдет на убийство или смерть для приобретения теплых кальсон или пылесоса? Но если внушить немецкому мещанину, что он не просто колбасник и дурак, а сосуд со священ, ной северной кровью, то это уже кое-что, это может сработать— поднять на ноги миллионы мирных людей и двинуть их к смутно маячащей впереди цели: мещанин выплюнет всю сладенькую жвачку и перешагнет через извечный страх крови навстречу своей или чужой гибели.
Ничтожная книга, нелепый бред и заумная чепуха, заслуженно отвергнутая читателями в 1919 году, была в 1933 году случайно найдена и вместе с другим националистическим мусором заряжена в жерло оглушительной пропаганды и выстрелена в лоб немецкому обывателю. И что же? Она сработала.
«Самое великое чудо, которое мне приходилось видеть и пережить,— думал Гай, опустив глаза и не смея взглянуть на сержанта, — это себялюбивое равнодушие, гораздо более отвратительное, опасное и позорное, чем жестокость: видеть ужасы этой несправедливой жизни, самоустраниться и при этом считать себя свободным и человечным — о, да, вот это поистине чудо!»
—Я, знаете ли, скоро уезжаю домой, в Германию,— вещал Реминг. — Я — берлинец.
—Вы член гитлеровской партии, герр Реминг?
— Пока нет. Но скоро буду.
— И действительно верите в то, что писали? Доктор философии усмехнулся и пожал плечами.
— Плох тот пастух, который думает то же, что и его дойные коровы.
— А вы намерены стать пастухом?
Герр Реминг отрицательно покачал головой.
Я люблю говядину, но не в стаде, а в собственной тарелке. Вот герр Гитлер — это действительно человек, который нужен в Германии. Он искренне верит в миф, и это весьма удобно для тех, кто дергает за спиной веревочку. Но наш фюрер кончит плохо. Ловкий торговец знает не только хорошие, но и плохие качества своего товара, и сам не очень-то верит в собственную рекламу. Герр Гитлер не удержится, если всерьез решит управлять стадом. А мне, мсье, моя шея нужна.
— Для чего же?
— Хотя бы для этого.— Философ поднял бутылку и стал разглядывать этикетку. — Не плохо, одобряю вкус лейтенанта.
Герр Реминг с довольным видом приступил к еде.
—Кушайте, кушайте, дорогой гость! Что это вы призадумались? Э-э, бросьте! Как бы мне хотелось найти тему для дружеской беседы, да не придумаю, где ее искать. Человек-то вы пока еще мне непонятный.
Гаи нахмурился.
—Если мой вопрос не покажется вам назойливым, то скажите, герр доктор: давно ли вы знакомы с сержантом Сифом?
Реминг уперся обеими руками в землю и оглушительно захохотал. Тело его колыхалось, как гора зыбкого желе.
—Го-го-го! Вот так вопрос! Го-го-го! Клянусь честью, этого негодяя я таскаю на своих плечах уже двадцать лет! Но я рад, что Сиф вас занимает — вот тема для задушевного разговорчика и найдена! Ничто так не сближает, как сентиментальные воспоминания! Ведь верно, а? Жаль, что еще не взошла луна!
Он опрокинул в свою тарелку половину большой банки, допил стакан и снова наполнил его. Затем приступил к еде и рассказу.
—В студенческие, годы я рос идеалистом. Чтобы стать ангелом, мне не хватало только пары крылышек... Удобного местечка на земле для себя я не видел, а потому парил в туманных высотах метафизики: добро, идеалы, свободная воля, бог. Хо-хо-хо! Приходилось питаться такой дрянью за неимением мелкой монетки на гороховый суп с копченой свининой... Да, было время... Между прочим, особенно часто в поднебесье загонял меня приятель-студент своим материализмом. Пришпоренный смутным сознанием его правоты, я трусливо нырял в метафизику и отчаянно пытался оторваться от настоящего мира. Годы шли... Началась война... С величайшими затруднениями мой приятель добыл документы об инвалидности и пристроился в тылу. Я же, едва получив звание доктора, бросился на фронт. «Идиот!» — сказал мне на прощанье трезвый и расчетливый приятель. «Скоро поймешь, что лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь трупом». Четыре года я похрапывал под гром канонады и с аппетитом ел суп, прислушиваясь к свисту пуль. Моего умника в первый год войны задавил на улице трамвай.
—Прозит! — сказал Гай и поднял стакан.
—На фронте меня больше всего поразила легкость и бессмысленность разрушения. Сотни лет несчетные поколения трудятся и копят ценности. Потом один человек нажмет спусковой механизм — взрыв! — и ничего нет! Груда мусора на месте домов, музеев, театров, библиотек, церквей, заводов... И с каждым таким взрывом в моей голове становилось все светлее, все просторнее. Начался спуск из поднебесья на грешную землю. Я подходил к своим богам и по очереди каждому давал пинок в заднюю часть. Тьфу! — Реминг сочно сплюнул через плечо. — Еще и теперь чувствую облегчение: ведь этакий хлам приходилось таскать на горбе, мешок, набитый идолами! Вот уж могу сказать: груз сбросил! Освободился!
—Продолжайте!
—Извольте слушать. После разгрома армии я вернулся домой и пережил разоренье семьи. Это было время инфляции — десяток Тиссенов рос за счет сотен тысяч Ремингов. Отец покончил с собой, я поселился с матерью на чердаке. Работы не было, да я и не умел ничего делать... Ведь после университетской скамьи меня сразу научили только убивать. Голодный, сидел я в своей дыре и думал... Написал ненужную книгу. Где-то вокруг двигались миллионные массы, вздымались и падали волны революций и контрреволюций... Я не чувствовал у своего плеча друга — справа и слева зияла пустота... Однажды я разгладил ветхий костюмчик, нацепил ордена, сунул в карман маузер и отправился в город. На Фридрих-штрассе процветал ресторан «Кемпински» — храм обжорства для спекулянтов и новоиспеченных богачей. Я вошел в лучший кабинет, где упивались жратвой с десяток жирных, приземистых фигур. «Господа, прошу внимания!» — крикнул я, остановясь у двери. С недовольным хрюканьем повернулись ко мне хищные морды, они приняли меня за безработного попрошайку. Я выхватил пистолет и перестрелял их.
Рассказчик тяжело перевел дух. Видно было, что воспоминания взволновали его. Минуту Реминг молчал. Потом, встряхнувшись, закончил со смехом:
—А вот и конец забавной истории: после громкого процесса— каторжный приговор, вмешательство бывших фронтовиков, освобождение... Но я стал лишним человеком на своей родине. Когда от гамбургской пристани отвалил пароход, направлявшийся в Южную Америку, на его палубе боязливо жался будущий наемник любой армии, ландскнехт, гладиатор и профессиональный убийца, теперешний жирный сержант Сиф!
— Крепко сказано, герр Реминг! Но неужели фигура Сифа — чисто отрицательная? Без единого светлогб пятнышка?
Никоим образом. Достоинства у него, конечно, тоже есть. Главное из них — цельность характера. А таких людей в наши дни мало! Сиф не любил сидеть на двух стульях, как, например, пытался сделать сей юноша.
Пальцем, похожим на кусок колбасы, доктор философии ткнул за спину.
— Была ли у убитого руководящая идея? — серьезно спросил Реминг. — Нарушая присягу и долг офицера, этот мальчик отпускал всех выявленных мною агитаторов! Отпустил даже пробравшегося сюда из Алжира араба-коммуниста с пачкой брошюр. Я их берегу у себя... Он погиб, потому что не нашел в себе сил сделать последний логический шаг, как и я когда-то в Берлине. Реминг из трусости стал Сифом, а д'Антрэг из слабости — трупом! Хо-хо!
— Да, девизом убитого было одно слово — культура.
— Хи-хи-хи, — вдруг тоненько засмеялся Реминг.
— Чему это вы? — удивился Гай.
— Ой, не смешите, достопочтенный! Колониальный офицер — и культура!
— Но все равно — намерения у него были хорошие...
— Кой черт нам до добрых намерений! Ими вымощена дорога в ад!
Герр Реминг поднял к небу волосатую лапу, как бы присягая, и торжественно провозгласил:
—Сиф—законченный негодяй! Опаснейший подлец, которому нет места в порядочном обществе! Мерзавец — откровенный и безжалостный!
Гай сделал вид, что не понял угрозы. «К чему он клонит? Неужели между нами станет Тэллюа?» Голос рассудка требовал отступить — зачем ему похмелье в чужом пиру? Но радость жизни, молодость и сознание своей силы влекли его в гущу опасностей. «Нужно заставить его сказать, наконец, главное, и тогда будет видно, что мне делать».
—Вижу, что вы — новый Заратустра! — сказал он, подзадоривая Реминга. Философ уже расправился с рыбой и вытряхнул из банки здоровенный кусок мяса. На слова Гая он ответил брезгливой гримасой.
—Заратустра сыплет на головы не меньше запретов, чем сам Иисус. Что же касается Сифа, — тут герр Реминг сделал энергичное движение рукой,— то этот веселый толстячок любит чужую собственность, он так и шныряет глазами в поисках того, что плохо лежит. Великий расточитель, Сиф по необходимости должен быть и великим стяжателем.
Герр Реминг сгреб с тарелки кусок мяса и, держа его за косточку, стал обгладывать мякоть.
—Вот почему, мсье ван Эгмонд, вас нисколько не удивит и мой маленький вопросик.
Доктор философии поднял глаза к темнеющему вечернему небу и закончил мягко, невинно, как дитя:
—Скажите, где лежит золото?
Так и есть... Сердце Гая опять тревожно дрогнуло. Никакого успокоения от тяжести пистолета в кармане... Неужели по милости Сифа он обзаведется дырой в груди?
По возможности спокойнее и обстоятельнее Гай рассказал о последних минутах жизни профессора.
— Итак, вы ничего не знаете? Это точно?
— Герр доктор...
—Простите! В пустыне начинаешь становиться неучтивым.
Опустив руки на колени, Реминг некоторое время задумчиво рассматривал Гая. Гай понимал, что в эти минуты решается его судьба. Солнце краем уже спустилось на гребень го¬ры, голубые тени перекинулись через поле — одна непомерно широкая и короткая, другая тонкая и прямая...
На лице Реминга Гай прочел сомнение.
Он поглядел на часы. Герр Реминг заметил это движение.
—Не спешите. У меня имеется еще один вопрос, герр ван Эгмонд.
— К вашим услугам.
— Каковы ваши планы на ближайшее будущее?
— Зачем вам они? — спросил холодно Гай.
—Да, видите ли, сейчас здесь старший начальник я. Мне нужно решить, как поступить с вами...
Инстинктивно Гай повернулся и посмотрел на верблюдов, груженных оружием. Проклятье, пройдоха опять перехватил его взгляд! Подперев голову рукой, он сидел и медово улыбался.
—Ох уж и надоел мне этот железный скарб! Но здесь он необходим — тут все решает сила, а она на моей стороне. Если я не властен уберечь свою жизнь, то всегда могу укоротить вашу. Милейший гость и друг, здесь не Париж!
«Или я, или он. Времени терять нельзя. Он еще не принял решения. Сейчас стемнеет, африканская ночь покроет все тайны, нужно спешить! Но как подойти к этому носорогу? Он сейчас сильнее... Но вернее пули его сразит блеф. Да, да... Только блеф, больше у меня ничего нет...»
—Вы напрасно понимаете силу только в ее физическом аспекте. Силой, герр доктор, может быть и знание. — Гай скромно отхлебнул глоток вина и вяло продолжал: — Вы надеетесь дать своей комбинации выгодный разворот только потому, что обладаете крупицей кое-какой информации. Она страшнее пулеметов и командует ими.
Реминг вздрогнул. Ему очень хотелось посмотреть на Гая, забросать вопросами. Но он овладел собой; взяв банку, он заглянул в нее, выбирая кусочек пожирнее.
—Что же это за крупица?
—Мне известно, что Аллар был недавно использозан в качестве письмоносца.
Глаза герра Реминга перестали источать елей и мед.
—О какой комбинации вы говорите, герр ван Эгмонд?
—О той самой, о которой давеча упоминали вы. Вы, герр Реминг! Я знаю все до мелочей. Слышите? Все!
Секунду толстяк колебался. Потом успокоился и взялся за банку.
— Да, туземцы иногда употребляются нами для связи, — с усилием выдавил он из себя.
— Вами?! — спросил Гай строго. — Вами?! Значит, я должен понять, что вы сознательно поддерживали преступную связь с одним лицом, которое находится сейчас у крепости?
Герр Реминг оставил банку и оторопело взглянул на Гая выпученными глазами. Лицо его медленно побагровело. Он сел, как мешок, словно невидимая рука трахнула его по макушке и слегка вбила в землю.
—Аллар находился на скрещении нескольких оперативных линий... Я хорошо платил... И он показал пакет... Клянусь, что я никогда...
— Жаль, что туземцы ненадежны, — перебил Гай, — мне тоже хотелось передать с ними в крепость срочный пакет.
— Как вы сказали?
Не отвечая, Гай медленно закурил, умышленно затягивая молчание. По лбу толстяка поползли капли пота.
— Что же вы не кушаете, герр Реминг? Время идет!
— Да, да! Нужно торопиться! — волосатая лапа неуверенно потянулась к банке.—Поступайте как знаете, моя голова занята другим.— Он продолжал есть без всякого аппетита.
— Знаю, знаю — разворотом комбинации,— усмехнулся Гай.— Хотите использовать Аллара как главного свидетеля и как громоотвод? Не поздно ли вы решили выполнить воинский долг, сержант № 606?
Герр Реминг побледнел. Загорелое лицо стало грязно-зеленым. Машинально сунул он палец себе за ворот и обвел им вокруг шеи.
— Я своевременно докладывал лейтенанту д'Антрэгу, — почти крикнул он в лицо Гаю.— Я не знаю, почему он повел патруль прямо сюда! Я ни при чем! Я докажу!.. Я...
— Малый, вина!— скомандовал Гай через плечо.— Выпьем еще по стакану, и пора кончать разговор, любезный герр доктор. Меня не интересует разворот вашей комбинации, потому что со следующей машиной я уезжаю из этих мест навсегда. Турист я или нет — неважно, думайте что хотите, возможно, что и не турист... Но не забывайте одного: я не участник в драке за золото и в борьбе за коммуникации в Хоггаре.
Гай добавил с едва заметным английским акцентом:
—Сахара — только часть Африки, а Африка — только часть света.
Потом, нагнувшись, взял Реминга за плечо и небрежно закончил:
—Оставляю вам доску с партией, розыгрыш которой уже начат. Делайте мат и получите приз королевы Ранавалоны!
—Занятный вы человек, герр ван Эгмонд, очень занятный! Герр Реминг был похож на больного, перенесшего приступ лихорадки. Он сидел, обмахиваясь грязным, засаленным шлемом, как веером.
—Закружили вы мне голову, что и говорить. Сбили с толку. И все-таки я рад нашей встрече: вы самый странный из всех проезжающих, каких мне приходилось здесь видеть!
—И я рад нашей встрече, — ответил Гай вполне искренне. — Вы для меня — ценнейшая находка! Подумать только — я тащился сюда поглядеть на дикарей… и нашел, что в Африке их нет. Туземцы имеют свою, чуждую нам культуру, но они ее имеют. Туарег набит правилами и идеями, как и любой европеец. И вдруг — вы! Свободный человек с пустым мешком за плечами... Культурный зверь... Нет, герр доктор, просто-напросто вы — настоящий дикарь, первый дикарь Африки!
Великан, запрокинувшись назад, оглушительно захохотал, так что солдаты недоуменно оглянулись на них и даже пыльный верблюд брата Гиацинта с любопытством поднял голову.
—Го-го-го!— как из пушки стрелял Реминг. — Уморили! Настоящий дикарь! Ну, голубчик, поздравляю и благодарю: вы первый поняли меня так прекрасно! Спасибо!
И вдруг вскочил и расправил богатырскую грудь.
—Хватит болтовни. Время на исходе. Сейчас увидите, как я двину фигуры на шахматной доске. Эй, люди, сюда! Малый! Смотайся в лагерь экспедиции и притащи сюда обоих носильщиков, которые были с профессором в его последнем походе. Да пригласи сюда мсье де Авелано и Тэллюа! Шифо! Пашоль! Скорей!
— Сиф снова здесь? — улыбнулся Гай. Сержант подмигнул.
— Взвод, становись!
Солдаты нехотя встали, разобрали оружие и амуницию. Затопали ботинки, зазвякало железо, и над дорогой поднялась пыль.
—Зафернуть тело в презент! Подфязать на этот животное. Ты, польфан, захоти с той сторона!
В вечерней сиреневой дымке густо расползлась отборная брань. Тэллюа отошла в сторону и спокойно стояла, сложив руки на груди.
Взбешенный Лоренцо подскочил к сержанту с кулаками.
— Зачем вам мои рабочие?! Сиф нагло усмехнулся:
— Для допроса. Заберу их в крепость.
— Не смеете! Не забывайтесь! — Лоренцо пронзительно завизжал. Он был вне себя и бессмысленно размахивал длинными руками. — Я знаю, зачем вам эти люди...
— Тем лучше, — хладнокровно процедил Сиф и обернулся к капралу: — Заберите обоих. Стеречь как Аллара. Шкуру спущу, если они останутся здесь или удерут.
—Но мне они нужны! Я завтра...
— Они вам уже не нужны. Завтра вы свертываете лагерь и возвращаетесь в крепость.
— Что?! — Лоренцо поражен, как громом,— Вы рехнулись?!
—Пока нет. И поймите, мсье де Авелано, это — приказ. Сиф угрожающе надвинулся необъятным брюхом на то¬щую фигурку Лоренцо.
— Понятно? Приказ!!
— Я не подчинюсь!
— Тогда подчинитесь силе. Я вас арестую. Эй, свяжите его!
Руки Лоренцо нервно бегали по одежде. Он то снимал шляпу, то порывисто надевал... Губы его беспомощно дрожали. Сиф каменным взглядом давил его, и Лоренцо в конце концов развел руками и отошел в сторону. Он был совершенно подавлен.
— Кстати, сержант, — вмешался Гай, жаль, что вы забираете обоих проводников. Мне хотелось бы завтра отправиться с ними в горы.
— Куда? — прорычал Сиф.
— К месту последней стоянки профессора Балли.
— Зачем?! — Лоренцо подскочил к Гаю. — А-а, так я и говорил! Вы знаете место!!
Гаю стало жаль человека, надежды которого катастрофически рухнули. — Успокойтесь, — как можно мягче проговорил он. — Мне ничего не нужно. Но я буду в Цюрихе и обязательно зайду к фрау Балли рассказать о трагедии, передать фотографии похорон, могилы и места рокового привала. Иных целей у меня нет. Я — корреспондент.
— Когда вы возвращаетесь в крепость? — подозрительно спросил Сиф.
— Послезавтра.
— Почему не завтра?
— Я должен сделать несколько сот снимков, устроить массовые постановки. Завтра у меня дела.
— Дела, — недовольно пробурчал Сиф. — Ну, ладно. Оставайтесь. Однако проводников я не дам.
Он отвернулся.
— Эй ты, Тэллюа!
— Я здесь, начальник!
— Сегодня ночью соберешься и завтра же убирайся отсюда! Куда — твое дело. Чтобы завтра к вечеру тебя здесь не было. Но далеко не уходи, будешь нужна. Поняла?
Тэллюа поклонилась.
— Капрал!
— Слушаю, мой сержант!
— Оставить здесь восемь человек с пулеметом. Снабдить всем необходимым до прихода следующего патруля. Задание: проследить за выполнением моих приказов. Чтобы к завтрашнему вечеру ни экспедиции, ни становища туарегов здесь не было. Герр ван Эгмонд со своими людьми уйдет последним. Пикет расположить на бугре у дороги. При первом признаке сопротивления — открыть прицельный огонь!
Сиф поднял страшную лапу.
—Сми-р-р-но! Р-р-р-равняйсь!!
Патруль выстроился. Уже стемнело, голова колонны была едва видна в призрачном сумраке.
— Ну, как? — хвастливо обернулся он к Гаю. — Партия начата недурно? Две пешки вовремя изъяты, резвая кобылка удалена, королю сделан шах. Доска заметно очистилась от фигур. Но это не все. По возвращении в крепость защита противника будет окончательно сломлена. Тогда я скажу «Мат!» и...
— И протянете руку за добычей.
В сумраке Гай видел довольное лицо Сифа.
Темнота сгущалась. Солдаты с мерным топотом проходили мимо. Вот прошел верблюд с большим брезентовым свертком на спине. Гай стиснул зубы. Как не похожи эти проводы патруля на те, что были сегодня после обеда... Всего несколько часов — и...
Мимо проплыл верблюд. За ним тащится осужденный к повешению, остриженный наголо и переодетый в костюм рабочего экспедиции хоггарский пастух, которому предстоит умереть за свободу, которой он пока не понимает и даже не ищет...
— Как вы сказали? Настоящий дикарь? — гремит зычный голос. — Первый дикарь Африки? Го-го-го!
Идолго еще грохочут раскаты буйного смеха под первыми нежными звездами.
Гай оглянулся — никого. Только Тэллюа да он.
— Пойдем ко мне, Большой Господин.
— Сейчас?
— Ночь — служанка любви.
— Послушай, Тэллюа, не ты ли сидела сейчас у тела лей¬тенанта, прикрывши лицо полой халата?
—Я, — подтвердила девушка. И добавила деловито: — Так надо: здесь я молилась по нашему закону, а похороны сделает толстый начальник по вашим. Все по правилам. Душа красивого офицера довольна. Только не говори о нем.
—Почему? Разве ты уже не любишь Лионеля? Тэллюа озадачена. В синеве ночи Гай увидел ее чистые и правдивые глаза.
—Люблю? Его? Но ведь он умер, — проговорила она в недоумении. Девушка нагнулась и поднесла к лицу Гая узенькую ладонь, в которой виднелась горсточка дорожной пыли.
—Разве можно любить землю? — Легким движением она подбросила еще теплую пыль.— Его нет. Мы здесь. Хорошо! Смотри, вот наша ночь!
Звезды — фонарики на куполе их спальни. Черным бархатным занавесом сомкнулись вокруг горы. Воздух прохладен, но от земли веет теплотой, словно от приготовленного на ночь желанного ложа. Все кажется сейчас мелким и ненужным.
Цепкие пальчики взяли Гая за рубашку.
— Постой, Тэллюа, а где сейчас мсье де Авелано?
— Ты боишься его, Большой Господин? Ай-ай-ай! Не бойся! Он в своем шатре — складывает рубахи и штаны, завтра уезжает. Это — приказ толстого начальника. Он — злой. Его надо слушаться. Пойдем!
— Постой, еще одно дело: нужно сообщить моим слугам, что я буду у тебя!
— Зачем? Ты не желаешь поскорее нашей ночи? Надо, чтобы ты поскорее обнял меня!
И тонкая фигурка Тэллюа неудержимо повлекла Гая вперед, в синюю тайну сахарской ночи...

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: "В СТАРОЙ АФРИКЕ", ГЛАВЫ 10, 11, 12.

ЧИТАТЬ РАНЕЕ: "В СТАРОЙ АФРИКЕ", ГЛАВЫ 1, 2, 3, 4, 5, 6.